Объективная школа в русской социологиии

sociologiya shkolaВпервые слово «социология», обозначающее область научного знания было введено в научный оборот французским мыслителем Огюстом Контом в его работе «Курс позитивной философии» (1842). Как и многие другие философы того времени, Огюст Конт находился под воздействием крупных успехов в области естественных наук. Поэтому он, рассматривая проблемы общества и социального поведения, во-первых, поднял на щит девиз «Порядок и прогресс», где порядок понимался по аналогии с физикой как симметричность и уравновешенность структурных элементов общества (индивидов и групп), а прогресс — как использование знаний об обществе прежде всего для решения конкретных проблем, направленных на достижение оптимизации человеческих отношений, где, по его мнению, наблюдалось отставание от других наук.

Огюст Конт считал, что социология должна рассматривать общество как некий обладающий собственной структурой организм, каждый элемент которого должен исследоваться с точки зрения полезности для общественного блага. Этот организм, по его мнению, действовал в соответствии с жестокими законами, подобно закону всемирного тяготения в физике. В связи с этим всю социологию О. Конт разделял на социальную статику и социальную динамику и допускал применение законов механики к изучению общества и его основных элементов.

Кроме того, говоря о получении знаний об обществе и законах его функционирования и развития, О. Конт предполагал прежде всего необходимость изучения отдельных социальных фактов, их сопоставления и проверки, практически полностью отрицая роль общей теории в социологии. Вместо теоретических обобщений эмпирических данных и сведения их в нечто целое французский мыслитель предполагал лишь первичное обобщение и строил картину общества в основном в виде мозаики отдельных взаимосвязанных фактов. Такой подход к получению и использованию научного знания принято квалифицировать как эмпиризм в социологии.

Историческая и научная роль Огюста Конта состоит прежде всего в том, что проблему изучения общества и взаимосвязей внутри него он поставил в рамках отдельной наукой, которую назвал социологией. К сожалению, О. Конт не смог определить достаточно четко предмет новой науки и найти научный метод, позволяющий всесторонне изучать закономерности общественного развития. Проведение им полной аналогии социальных явлений с явлениями, наблюдаемыми в физике, химии и медицине, ставилось под сомнение и критиковалось уже при его жизни. Даже первоначальное изучение общества показало, что социальная жизнь в значительной степени отличается от тех закономерностей, с которыми имеют дело естественные науки.

 

Зарождение и этапы русской социологии

Вторая половина XIX века — время стремительного перехода России на рельсы новой, индустриальной, цивилизации, что обострило как старые социальные проблемы, так и выя — вило массу новых. Средств традиционной философии истории для их решения оказалось явно недостаточно. Актуальным стал запрос на рациональный тип мышления и социально — политического действия. Необходимо было новое, более точное социальное знание, что и выразилось в становлении и развитии социологии. В ее развитии достаточно четко просматриваются три исторических этапа.

Первый этап — 1860—1890-е годы. Как и на Западе, социология в России возникает в лоне позитивистской доктрины, под «духовным руководством» О. Конта. Хотя идеи Конта упоминались уже в 40—50—е гг., особого резонанса они не имели. Широкая популяризация позитивизма начинается в 60—е гг. В 1859 г. выходят две работы П. Л. Лаврова («Механическая теория мира» и «Очерки развития личности»), написанные в позитивистском духе. В 1865 г. почти одновременно появляются статьи о Конте и его философии в трех влиятельных журналах — «Современнике», «Русском слове», «Отечественных записках» (статьи В. В. Лесевича, Д. И. Писарева и П. Л. Лаврова). В 1867 г. в книге «Огюст Конт и положительная философия» публикуются работы Г. Льюиса и Дж. Милля о Конте. Рецензия на эту книгу Лаврова (1868) во многом задала тон всей последующей российской позитивистской литературе. На рубеже 60—70—х гг. появляются первые собственно социологические работы П. Л. Лаврова и Н. К. Михайловского, написанные в русле методологии позитивизма.

Можно, таким образом, сказать, что между 1868 и 1875 годами заключен период легитимизации социологии в России. Конечно, 1875 г. — достаточно условная дата. И все же именно на этом рубеже обозначились первые итоги методологической дискуссии о статусе новой науки, появились публикации, четко зафиксировавшие рождение двух противоположных направлений — объективного и субъективного. Любопытно, что источником обеих парадигм стали идеи Конта, хотя зачастую это утверждается только применительно к пер — вой. Однако и субъективная школа исходила из Конта, по, скорее, второго этапа его творческой эволюции.

В качестве основоположников российской социологии чаще всего называют П. Л. Лаврова, Е. В. де Роберти, Н. К. Михайловского, С. Н. Южакова, П. Ф. Лилиенфельда, А. И. Стронина. Но нельзя не упомянуть еще одного имени — Г. Н. Вырубова (1843—1913). И хотя его трудно назвать в точном смысле слова российским социологом, поскольку с 1864 г. он постоянно жил во Франции и публиковался на французском языке, тем не менее его влияние на социологию России, прежде всего объективную школу, велико. М.-М. Ковалевский назвал Вырубова «учителем молодого поколения русских социологов», а Е. В. де Роберти писал о нем как об «умственном руководителе» русского социологического движения на первом этапе. Действительно, Вырубов оказался связующим звеном между французским позитивизмом и формировавшейся российской социологией.

Окончив Московский университет, Вырубов навсегда покидает Россию. В 80—е гг. он, признанный ученый—химик, возглавляет кафедру истории наук в Коллеж де Франс. В конце же 60-х — 70-е гг. Вырубов был знаменит совсем в иной области, а именно в качестве активного и авторитетного, благодаря многочисленным работам, продолжателя социологии Кон— та. Вместе с учеником Конта Э. Литтре (1801—1881) он основывает журнал «Позитивная философия. Обозрение» и редактирует его вплоть до закрытия в 1884 г. Исследователи, объединившиеся вокруг журнала, признавали заслуживающими внимания лишь идеи объективной социологии Конта и отвергали его позднейшее учение о нравственно и субъективно опосредованном, социальном знании. Практически все начинающие российские социологи испытали влияние школы Вырубова, а де Роберти и Ковалевский стали его наиболее решительными сторонниками и пропагандистами объективной социологии в России.

Рассматривая роль позитивизма в становлении российской социологи, следует, однако, подчеркнуть, что увлечение им в России не было простым заимствованием. Напротив, российские социологи, даже объективного направления, никогда не были правоверными позитивистами, тем более контистами, относились к идеям Конта и близких ему мыслителей достаточно критично. Более того, такие социологи, как Лавров или Михайловский, сложились как позитивисты во многом еще до знакомства с идеями Конта, Спенсера и др. В позитивизме российских социологов привлекало стремление к научному методу, синтезу знаний, к созданию науки об обществе, и он рассматривался ими как логика современной науки. В духе Конта на первом этапе российской социологии был понят ее предмет: социология рассматривалась как высшая наука, опирающаяся на синтез всех научных знаний и исследующая всеобщие социальные законы. Не случайна тяга первых российских социологов к всеобъемлющим синтезам, опора на колоссальный и самый разнородный эмпирический материал. Одновременно недостаточная проясненность объекта социологии приводила к ее аморфности и нечеткости, поскольку каждый исследователь вкладывал в свою «социологию» содержание, соответствовавшее его научным интересам и запасу знаний. Социология тесно переплеталась с социальной философией, рассматривалась как продолжение последней.

При этом весьма прозрачно выявилась политическая ангажированность русской социологии. Если социология на Западе в лице Конта и его последователей сформировалась как постреволюционный феномен и была ориентирована на упорядочение новых общественных отношений, то в России она выступила как радикальный социально — политический проект (революционный или реформистский), предлагавший альтернативы политике властных структур. А потому вовсе не случайно, что в правящих кругах «новая наука» была встречена довольно настороженно, поскольку рассматривалась в качестве атрибута оппозиционного сознания. Многие социологи в той или иной форме преследовались, были вынуждены публиковаться за границей, причем не только из—за антиправительственной деятельности. По этим же причинам длительное время в стране не было специальных исследовательских учреждений, кафедр, журналов. В силу неясности предмета социологии и ее забегания в чужие области она довольно настороженно была встречена и в академической среде. Тем не менее новая наука достаточно быстро развивается, нарастает количество публикаций. Когда в 1897 г. вышел в свет первый учебный обзор по социологии на русском языке (Н. И. Кареев. Введение в изучение социологии), в его библиографии из 880 работ российским авторам принадлежало 260.

Сложился ряд школ и направлений социологических исследований. Среди них можно отметить следующие: натуралистическая социология в различных ее формах (Н. Я. Данилевский, А. И. Стронин, Л. И. Мечников и др.), психологические направления (П.Л.Лавров, Н.К.Михайловский, Н. И. Кареев, Е. В. де Роберти и др.), школа М. М. Ковалевского. Заявил о себе экономический материализм (Г. В. Плеханов). Правда, говорить о школах в социологии из-за отсутствия институциональных основ можно с определенной долей условности. В основном они представляли собой идейную общность, дружеские контакты, литературное сотрудничество и т. п.

Второй этап — 1890—1900-е годы. Утверждается мнение, что социология есть одна из многих социальных наук, имеющая собственный предмет исследования и своеобразные задачи, В таком понимании социология все более положительно принимается в научных и общественных кругах, проникает в академическую среду, ее методы начинают широко использоваться в других социальных дисциплинах. В связи с этим следует подчеркнуть, что создание различного рода прикладных социологии было начато именно в российской социологии.

Рубеж веков характеризуется осознанием кризиса социологии, причины которого усматривались в неадекватности методологии классического позитивизма потребностям научного познания общества. На передний план выходит анализ философских предпосылок социологического познания. Ведущей социологической школой становится неокантианство (Б. А. Кистяковский, Л. И. Петражицкий и др.), интенции которого обнаруживались уже у ранних субъективистов. Представители «старых» школ (Н. И. Кареев, М. М. Ковалевский и др., ставшие систематизаторами двух течений — субъективизма и объективизма) во многом уточняют свои позиции. Утверждается экономический материализм (или марксистская социология), причем в двух вариантах: ортодоксальный марксизм (Г. В. Плеханов, В. И. Ульянов—Ленин) и неортодоксальный, «легальный» марксизм Я. Б. Струве, Н. А. Бердяев, С. Н. Булгаков, М„ И. Туган—Барановский), весьма близкий с точки зрения методологии к неокантианству. В этот же период начинается, хотя и эпизодическое, преподавание социологии. Попытки же открыть кафедры или факультеты социологии наталкиваются на отказ правящих, кругов. Нет и специальных изданий. Тем не менее количество публикаций по социологии продолжает расти. Переводятся и издаются практически все работы ведущих западных социологов.

К концу второго этапа проблема институционализации социологии начала все же, решаться. По личному разрешению Николая II в Петербурге в 1908 г. был открыт частный Психоневрологический институт во главе с академиком В. М. Бехтеревым с первой российской социологической кафедрой, которую возглавляли Ковалевский, де Роберти, позднее — Сорокин и К. М. Тахтарев. Кафедра провела большую работу по организации обучения социологии, подготовила четыре вы — пуска сборника «Новые идеи в социологии».

10— 20-е годы XX века — третий этап в развитии российской социологии, насильственно прерванный внутри страны в 1922 г. Это период, когда социология четко определяет свой предмет и самое себя как общую теорию социального, из чего вытекает снятие антиномии объективизма и субъективизма.

Ведущей в социологии становится неопозитивистская ориентация (П. А. Сорокин, К. М. Тахтарев, А. С. Звоницкая). Одновременно оформляется своеобразная христианская социология в русле религиозной философии (Н. А. Бердяев, С. Н. Булгаков, С. Л. франк), во многом близкая к отмеченной трактовке предмета социологии, но не приемлющая неопозитивизм и бихевиоризм. В рамках ортодоксального марксизма, с одной стороны, усиливается вульгаризация и политизация социальной теории (В. И. Ульянов—Ленин), с другой, выделяется направление, стремящееся соединить марксистские идея с современной наукой (А. А. Богданов).

Изучение истории российской социологии показывает, что в ее теоретической эволюции идеально—типически можно выделить три периода, хронологически совпадающие с описанными выше историческими этапами и выражающиеся в синтетической, аналитической и аналитике — синтетической ориентациях исследований.

Синтетическая ориентация. Характерная черта исследований (и для объективизма, и для субъективизма) — оптимизм, утверждающий возможность глобального познания общества и его законов на основе синтеза естественнонаучных и социальных знаний. В исследованиях господствуют позитивистские модели общества, дополняемые в той или иной форме элементами натурализма. В онтологическом плане общество -трактовалось либо в духе холизма как надындивидуальный организм (органицизм, географический или экономический детерминизм), либо в духе монадологии, исходящей из первичности индивидуального субъекта (личности) и сочетания естественных социальных законов с моральной санкцией, реальности и идеала (этико—психологическое направление). Заметим при этом, что в отличие от западной социологии, довольно жестко отталкивавшейся от истории, пока веберовская традиция социологического анализа после второй мировой войны не начала, набирать силу, российская социология изначально проявила тягу к синтезу этих областей гуманитарного знания. В результате у многих социологов (от Лаврова и Данилевского до позднего Сорокина) мы обнаруживаем стремление написать социологически интерпретированную историю культуры.

Синтетической ориентацией определялась и методология исследования. Повсеместно использовались предельно широкие понятийные конструкции в контексте социологического реализма. Ведущими принципами исследования выступали эволюционизм (теории прогресса), детерминизм и особенно редукционизм, натуралистический или психологический. При этом, психика человека рассматривается всеми школами в качестве последней грани между природным и социальным мирами. Расхождения начинаются по вопросу детерминации психики — изнутри (психологизм) или извне (натурализм). Соответственно в центре внимания социологии оказываются соотношения индивида и социального организма, индивида и группы, реальности и идеала, механизмы взаимодействия сознания индивида и группового сознания, факторы и способы социального действия.

С течением времени обнаруживается недостаточная плодотворность жесткого редукционизма, ведущего к весьма абстрактным схемам. Пониманию этого способствовала и философская критика глобальных претензий позитивизма и экономического материализма. Усиливается внимание к проблеме культуры и социокультурных факторов, специфичности социального познания, синтезу положительных результатов различных подходов к обществу (Михайловский, Ковалевский и др.).

Аналитическая ориентация. К концу XIX в. на передний план российской социологии выходит антипозитивистская парадигма, лидером которой становятся неокантианство, а в дальнейшем христианская социология. Господствующий тип исследований — ценностное моделирование общества, социокультурный анализ. Обосновывается необходимость особой теории социально—исторического познания в духе неокантианского разграничения номотетических и идиографических наук. В плане социальной онтологии сохраняются как холизм, так и монадология, но в антипозитивистском ключе. Неокантианство рассматривает общество не как организм, а как организацию духовно—нормативного типа, закономерности которой носят характер целевой необходимости. Реализация последней зависит от основанного на определенных ценностях выбора людей. Различного рода социальные структуры и институты суть лишь типы социального поведения. Такая ориентация значительно расширила круг проблем социологии, а также ее фактическую базу. Холизм же, в принципе соглашаясь с данным подходом, исходит из того, что мотивы поведения производны от сверхидеального бытия, и в этом ключе дает социологическую интерпретацию концепции всеединства В. С. Соловьева (С. Н. Булгаков, С. Л. Франк). В гносеологическом плане подчеркивается специфичность социального познания и наличие границ рационализации социальности. Утверждаются принципы индетерминизма, интроспекции, нормативизма. Основные проблемы: индивид — норма — культура, реальное и идеальное в социуме, мотивация действия.

Аналитико-синтетическая ориентация. Уже на предыдущей фазе конкретные школы явно ощущали необходимость взаимодополнения друг друга. Скажем, у неокантианцев довольно неожиданно открывается вниманий к проблеме социологического измерения, в социологии религиозных философов — стремление дать теорию реального функционирования общества в контексте его движения к Абсолюту. В результате дело идет к социологическому синтезу, но на основе анализа действительно социологических объектов. Лидируют две ориентации — неопозитивизм и христианская социология, которые, внешне не принимая друг друга, фактически идут к одной цели — четкому определению статуса и пределов социологии как науки.

В социальной онтологии преобладает тенденция к синтезу холизма и монадологии, к описанию общества как целостного организма, элементы которого связаны функционально. Вопрос о том, что скрывается за функциональными связями, либо снимается (бихевиоризм), либо переводится в сферу иррационального (христианская социология). Соответственно в социальной гносеологии утверждается стремление к методологическому объективизму на основе умеренного эволюционизма, синтеза реализма и номинализма, мягкого редукционизма. Основная проблематика: социальное взаимодействие, его факторы и способы объяснения на основе синтеза эмпирического и теоретического анализа. При этом в отличие от прежних этапов проблема социально должного снимается в качестве научной, таковой теперь считается только социально сущее.

Итак, за период с 60—х годов XIX века по 20—е годы XX века российская социология достигла зрелости, развитой куль — туры социологического анализа, сформировала необходимые институты. Четко была осознана необходимость интеграции социального знания, но не за счет подавления одних школ другими, а на основе принципа их дополнительности, коммуникации. Формы реализации такой интеграции были обоснованы российскими мыслителями уже в эмиграции (П. Сорокин, С. Франк). Социология России приобрела, таким образом, твердую собственную почву для перехода на качественно новый этап.

 

Объективная школа в русской социологии

Валериан Николаевич Майков (1823 -1847). В. Н. Майков был одним из первых русских позитивистов, который еще в 1845 г., т.е. при жизни О. Конта, выступил с требованием создать отечественную социологию, противопоставляя ее влиятельной в России немецкой метафизике. По словам В. П. Боткина, которому довелось посещать лекции О. Конта в Париже, Майков был оценен современниками именно как «выразитель новых идей» научного реализма.

Заметный след он оставил в издательском деле при выпуске «Карманного словаря иностранных слов» издателя Н. С. Кириллова, который предложил Майкову, блестяще владеющему основными европейскими языками, принять в нем участие. Словарь был задуман не как простой перечень слов, а как «толковый», т.е. сжато, но обстоятельно объясняющий иностранные слова (термины), используемые в научных сочинениях. Кроме того предполагалось присоединить к нему «алфавитную энциклопедию», в которой излагалась бы история каждой науки и ее современное состояние.

Программу словаря составил Майков, который также осуществил редакторство первого выпуска. Интересно, что многие статьи по философии и социальным наукам оказались обширнее, чем по естествознанию. Вероятно, сказались редакторские пристрастия, ибо Майков разделял контовскую идею целостности, единства гуманитарных и естественных наук и их иерархической классификации по предметной сложности. Словарь показывал, что почти все термины русского научного языка были заимствованы из иностранных языков. Подготовив к печати первый выпуск «Словаря» (СПб., 1845), Майков отказался от завершения издания, так как ему предложили примкнуть к более крупному литературно-общественному предприятию, стать неофициальным редактором нового журнала «Финский Вестник» (отечественный редактор Ф. К. Дершау).

Именно в этом журнале Майков задумал опубликовать серию статей под общим названием «Общественные науки в России», которая обещала быть интересным социологическим манифестом. Однако в свет вышел только первый номер журнала с начальной частью обещанной серии. В архиве Майкова остались в незавершенном виде куски дальнейших статей. Журнал был закрыт, и Майков переходит в критический отдел «Отечественных записок» на место В. Белинского, а через год в «Современник». Хотя Майков умело оппонировал Белинскому по ряду вопросов. тот высоко оценил молодого эрудированного публициста и к чести редакции «Современника» всячески стремился привлечь его к работе в собственный журнал.

Деятельность Майкова за два последних года его жизни впечатляет своим размахом. Собранные в один том заметки, рецензии и статьи составили более 700 страниц очень содержательного текста. У Майкова сложился своеобразный литературный стиль. Его рецензии не спутаешь с другими. Обычно он начинает с мощного вступления — своего собственного решения проблемы, которая волновала того или иного рецензируемого им автора, потом на этом основании идет оценка самого произведения. Рецензия же была не просто критическим комментированием или пересказом с традиционным набором плюсов и минусов, а была конструктивным сотворчеством, характеризуясь строгой последовательностью в развитии идей, доказательностью выводов, глубиной и одновременно стремительностью поворотов темы.

Так, анализ поэзии Кольцова превратился в эссе о русском национальном характере, разбор книги Д. Милютина о «военной географии» — в анализ значения статистики для развития общественных наук. Отзывы Майкова о Ф. Достоевском и А. Герцене, как ни кратки они были, поражают проницательностью. Первым в русской критике он указал на светлое дарование Ф. Тютчева, хотя ему было известно очень немного стихотворений поэта. Он как бы угадал о великом по немногому .

Казалось, что силы этого еще очень молодого публициста и ученого бесконечны. Однако жизнь его оказалась весьма недолгой, во всяком случае родившийся с ним в один год П. Лавров пережил его более чем 50 лет. Летом 1847 г., отдыхая у друзей под Петергофом, В. Майков после продолжительной прогулки жарким днем решил освежиться в приусадебном пруду и во время купания внезапно умер от сердечного приступа. Похоронен на соседнем с дачей скромном кладбище. Вот мнение двух отечественных знаменитостей об этой потере.

Две статьи, хронологически идущие одна за другой, дают нам возможность проследить этапы того краткого пути, которым шла социологическая мысль Майкова. Это, во-первых, работа еще студенческих лет «Об отношении производительности к распределению богатства» (1842 г.) и, во-вторых, неоконченный очерк «Общественные науки в России» (1845 г.).

Знаменитый спор тех лет между западниками и славянофилами он решал так: полнокровное развитие отдельной народности не может совершаться в изоляции от влияния других народностей. Иначе — застой и вырождение. Национальный характер это не «быт и обычай», а «способности» народа, которые только быстрее развиваются от контактов с другими народами и их культурами. Но восприятие Запада должно быть не слепым подражанием, а критическим знакомством, основанном на логике, просвещении, современной науке. Именно этого у нас нет или очень мало. Это и надо заимствовать и развивать в первую очередь. В итоге мы получим творческую «русскую мысль». Поиски в этом направлении обнаруживаются в упомянутых статьях. Глубоко веря в науку, он именно от нее ожидал успехов в деле «общественного благополучия» страны.

В первой статье Майков предлагал свое решение «рабочего вопроса», подвергнув критике ряд западно-европейских теорий. «Рабочий класс, — писал он, — находится в отчаянном положении: это факт, доведенный до очевидности статистическими цифрами». Западные социальные ученые предлагают разные конкретные меры по улучшению ситуации, но все они не выдерживают критики. Майков анализирует следующее предложение: уменьшить число машин, заменить наследственную собственность пожизненной, запретить конкуренцию, создать союзы рабочих и расширить их политические права, усилить миграционные потоки в колонии, ограничить вмешательство государства в дела промышленников, создать «капиталистический», а не дворянский парламент и т. п.

Все эти меры, по Майкову, не затрагивают существа проблемы, которое им сводится к следующему: равновесие между интересами капиталистов и работников, улучшение участи рабочего класса возможно только в том случае, если каждый необходимый участник производства — капиталист (капитал), администратор (управление) и рабочий (труд) получает свою справедливую долю из чистых барышей в виде дивидендов предприятия. Капиталисты провозглашают собственность святыней и сами святотатствуют, лишая рабочих собственности, вызывая у них злобу и зависть. Но обладание собственностью один из естественных социальных инстинктов человека. Рабочий имеет право собственности на часть произведенного им продукта, так же как и остальные участники производства — капиталист и администратор. Мера распределения «доли дохода» (отсюда свою систему Майков называл «дольщина») устанавливается и защищается законодательно. Новая система распределения богатства предполагала ряд конкретных изменений и нововведений.

  1. Зарплата выдается как заем, который учитывается при перерасчете доли.
  2. За банкротство хозяина работники, если они не посвящены в его планы и замыслы, не несут ответственности.
  3. Объем чистой прибыли проверяется собранием выборных лиц, представляющих все звенья предприятия.
  4. Создается производственное право, регулирующее все вопросы доходов, страхования, пенсионирования, увольнения и приема на работу.
  5. Чувство собственности будет вызывать у рабочих «нравственное достоинство, самоуважение» и стимулировать более производительную работу.
  6. Появление «рабочих капиталов» (в виде дивидендов, выдаваемых по окончании каждого оборота исходного капитала) обеспечит их среде более высокий уровень потребления, воспитания и образования детей. Социабельность этой массы лиц возрастет и нравственный облик народа в целом улучшится.

В итоге, помечал Майков, интересы капиталистов и рабочих станут более общими, вражда уменьшится. Успех предприятия будет «равно утешительным» для тех и других. Хозяин увидит в рабочих не рабочий скот или механизмы, а помощников, акционеров, а они в нем — не деспота, а руководителя, профессионально ведущего к достижению коллективного благосостояния. «Дольщина не панацея от всякой нужды, но она повысит производительность труда и даст справедливое обеспечение тому, кто трудится».

Вторая статья «Общественные науки в России» еще более интересна для нашей темы. В ней Майков доказывает необходимость создания в России новой абстрактной социальной науки, называя ее по-разному: «социальной философией», «физиологией общества», «философией общества». Интересно, что вместо слова «социолог» Майков, говоря о работниках новой науки, использует термин «социалист». Подобная терминологическая неразбериха при первых шагах новой науки не была столь уж безобидной, и часто социология получала от властей в этой связи дополнительные препятствия. Но толкование предмета и функций новой социальной науки было у Майкова постоянным: она должна изучать «социальный порядок», состоящий из комбинации трех видов благосостояния — «экономического» (что обеспечивалось «дольщиной»), «политического» (требующего конституционного равенства, прав, совпадения личных и государственных интересов) и «духовного или нравственного» (отсутствия сословной монополии на культуру).

Все три вида определяют друг друга, взаимодействуют и прогрессируют в ходе истории. Частные социальные науки — правоведение, политическая экономия, этика, эстетика и др. уже изучают в теоретической форме отдельно взятые виды благосостояния, социология же с учетом их результатов изучает целостную комбинацию и корреляцию видов. Благодаря этому она может помочь частным социальным наукам преодолеть их неизбежную односторонность и даже стать науками практическими, достигающими конкретных успехов в адекватно понятой социальной жизни в целом.

Майков иллюстрировал это положение следующим знаменательным для крепостнической России примером — если бы торговля неграми и оправдывалась бы соображениями экономической выгоды, то «социальный порядок», вырастающий на этом сновании, не отвечал бы требованиям нравственного развития и благосостояния, точно так же относительное преодоление материальных нужд — при отчуждении народов от политической власти давало бы далеко не гармоничный порядок. История убедительно показывает, как умаление одной стороны «социального порядка» за счет других вызывает неизбежный упадок всего целого. Поэтому «живая идея общественных наук» заключается в создании именно социологии, т.е. науки, фиксирующей целостное общественное благополучие, которое, впрочем, нельзя отделить от идеи благосостояния и развития конкретного человека. «Можно даже сказать, что развитие общества есть одно из условий развития человека».

Будущность русской социологической науки, по Майкову, предлагает решение ряда вопросов, из которых наиважнейшим он считает «строгий критический разбор социальных наук Запада» (прежде всего О. Конта, Майков присоединялся к его идее статики и динамики, но критически оценивал его «бездушный аналитизм в решении ряда вопросов), преодоление методологического «феодализма» частных социальных наук, объединение их достижений в общем мировоззренческом синтезе, обеспечивающим их практические успехи и преодоление безжизненной абстрактности и субъективизма старой философии истории на путях научного реализма. Ближайшими союзниками социологии Майков называл историю и статистику. Эта новая наука, по его убеждению, возникает в силу политической и междисциплинарной необходимости, а не каприза или произвола того или иного теоретика.

Выводы Майкова оказались вполне пророческими. В том же году лекции Конта в Париже слушало несколько русских — Н. М. Сатин, Н. Г. Фролов, В. П. Боткин и другие. Они сообщили о своих впечатлениях Н. Огареву, а тот — В. Белинскому и А. Герцену. Отношение к замыслам Конта было неоднозначным, но одна из его идей — создание социологии как самостоятельной науки о закономерностях эволюции и функционирования социальных систем — постепенно пробивает себе дорогу в Россию. Однако реализация замыслов Майкова была заморожена внешними политическими обстоятельствами.

Заветы Майкова подхватила большая группа исследователей, среди которых следует выделить хронологически первых — Э. Ватсона и П. Лаврова.

Эрнст Карлович Ватсон (1839- 1891). Э. К. Ватсон, хорошо знавший многие европейские языки и обладавший прекрасными способностями быстро разбираться в сложнейших теориях, фактически взял на себя выполнение одной из рекомендаций Майкова — критически ознакомиться с социальными теориями Запада. И выполнил эту задачу превосходно, предоставив русскому читателю очерки творчества отцов позитивизма — О. Конта и Д. С. Милля. Их теории излагались Э. Ватсоном ясным языком с помощью биографического метода и вводили в существо того нового, что привнесли оба мыслителя в обществоведение XIX столетия.

С 1861 по 1881 г. Ватсон посвятил себя публицистике в ряде периодических изданий. Несколько месяцев он заведовал «Земским обозрением», писал в «Русских ведомостях», «Голосе», вел политическую хронику в «Неделе», печатал большие статьи в «Русской мысли», «Северном вестнике». Особенно долго он был обозревателем газеты «Молва». Знание языков давало ему возможность внимательно следить по материалам зарубежной прессы за общественно-культурной жизнью Англии, Германии, Франции и Италии и знакомить русского читателя с нею. Одновременно переводит романы В. Гюго, философско-исторические работы Г. Брандеса, исследование П. Бурже «Очерки современной психологии». Перегруженность работой не прошла бесследно, тем более, что много лет он вообще не имел отпуска. Здоровье было подорвано, и по совету врачей он на полгода уезжает за границу, но и там не прекращает умственной деятельности.

Каковы же социологические темы, волновавшие Э. К. Ватсона? Отметим три наиболее главные: положение западно-европейского рабочего класса, роль великих людей в истории и анализ теоретических взглядов Конта и Милля. Хотя темы разноплановые, но связаны общей мировоззренческой ориентацией позитивизма.

В первой теме Ватсон невольно присоединяется к научным разработкам Майкова, хотя стиль и содержание исследований каждого сильно различались. Манера Ватсона не прогнозирующая, а констатирующая, но сближало их чувство глубокой симпатии к трудящимся людям. Он публикует серию развернутых статей: «Вопрос об улучшении быта рабочих в Германии» (1863 г.), «Рабочие классы Англии и манчестерская школа» (1864 г.), «Стачки рабочих во Франции и Англии» (1865 г.). В них он выступает сторонником резкого улучшения материального положения рабочих масс, предоставления им права на самозащиту, на развитие классового самосознания и политической самостоятельности. Анализирует причины провалов в стачечном движении. Никаких народнических или марксистских крайностей в оценке капитализма у него нет.

Ватсон полагал, что движение народов по пути прогресса неравномерно и зависит от трех обстоятельств: от суммы новейших знаний, приобретенных наиболее развитыми духовно людьми каждого народа (таковым знанием для своего времени он считал позитивизм); от направленности этих знаний (позитивная, научно обоснованная переделка природы, общества и культуры) и от степени распространения этих знаний во всех слоях и классах общества (система позитивистского воспитания). Вот почему Ватсон, считая Конта и Милля идейными новаторами, в 1864-1865-е гг. приступает к подробному разбору их мировоззрения.

В России накопилась к началу XX в. большая литература о Конте, откликов на его идеи было больше, чем на какого-либо другого западного социолога. Но обширный этюд Ватсона «Огюст Конт и позитивная философия» является не только одним из ранних, но и, пожалуй, на редкость информационно интересным.

Какова его фактическая основа? Ватсон опирался на все главные труды самого Конта и работы его учеников и последователей за 1853-1864 гг. (Е. Литтре, Ч. Пелларина, Ж. Робине, Д. Милля и других), т.е. демонстрировал новейшую литературу своих лет. Он предложил позицию, которая потом разделялась практически всеми позитивистами в России — сочувствие к «Системе позитивной философии» и антипатия, неприятие «Системы позитивной политики». Фактически это отвечало замыслу Майкова о критическом усвоении идей Запада при создании отечественной социологии. Ввиду цензурных гонений в 60-е годы на материалистически прочитанный позитивизм Конта, статья Ватсона была, к сожалению, опубликована только после его смерти.

Любопытный особенностью изложения идей Конта нашим исследователем было то, что они почти не обратили никакого внимания на его социальную динамику и ее связь с явлениями типа «разделение труда», «среды», «единства человеческой природы», «консенсуса», которым Конт придавал решающее значение. Ватсон делает упор на изложение социальной статики и подчеркивает, что Конт понимал ее как систему человеческих общностей или ассоциаций, разных степеней, видов и форм. Существенным условием ассоциации объявлялись: язык, собственность, власть, общие нравы и верования. Он возражает против контовской трактовки собственности, как проявления врожденного, естественного права, без учета исторических вариаций этого института. Ватсон абсолютно не согласен с подчиненной ролью, которую Конт отводил женщине в семейной ассоциации. Отметим, что и многие соратники Конта — вроде Милля — критиковали его за это же.

Какие же главные идеи «Системы позитивной политики» выделяет Ватсон, и как он их оценивает? Конт в основу книги взял учение об «альтруизме» (им же изобретенное слово), под которым понималась тотальная любовь к «ближнему и дальнему», «культ человечества». Он внимательно описывает ритуалы этого культа. Ватсон замечает, что с социологической точки зрения здесь нет ничего свежего, а есть повтор категорического императива Канта и традиционных атрибутов многих религий. Странно, что Ватсон не обратил внимание на рассуждения Конта о ценностном, субъективном методе социологии, который был противопоставлен объективным методам: сравнению, наблюдению и эксперименту, ранее им защищаемым. Между тем с начала 70-х годов в русской социологии вспыхнут бурные споры вокруг этого метода.

Другая черта Конта, отмеченная Ватсоном, — озлобление против революций и политической анархии. Ни одна существующая форма правления (монархия, республика, парламентская монархия и т. п.) не соответствовала идеалу Конта. Он предлагал все европейские страны разбить на более мелкие государства размером с Бельгию или Португалию. Так, Францию он видел состоящей из 17 подобных единиц. Власть в каждом государстве принадлежит работодателям — банкирам, торговцам, промышленникам и землевладельцам. Злоупотребление властью пресекается духовным контролем со стороны позитивистов-жрецов и общественным мнением. Все властвующие элиты состоят из альтруистов, получивших специальное позитивистское воспитание. Далее он приписывал всем планетам и материальным земным объектам способность чувствования и провозглашал космическое обожание Земли всеми другими планетами и обожание человека как земного существа. По его мнению таковы естественные основы «религии человечества». Ватсон с удовольствием присоединяется к следующей оценке всего вышесказанного — «монах, вывороченный наизнанку».

Итак, если Ватсон ограничил себя в первую очередь историко-критическим анализом, то другой отечественный социолог П. Лавров предпринял обширные самостоятельные построения в сфере теоретической социологии. По справедливому мнению авторитетнейшего историографа нашей социологии Н. Кареева, Лаврова можно с полным правом назвать «первым русским социологом», основоположником социологии в России.

Петр Лаврович Лавров (1823 -1900). П. Лавров был выходцем из псковского дворянства среднего достатка. Закончил Петербургское артиллерийское училище в 1842 г. Далее, с 1844 по 1862 гг. преподавал в военных учебных заведениях математику и физику. Становится профессором Артиллерийской академии. Одновременно усиленно печатается по проблемам философии и истории науки (прежде всего математики), упорно изучает гуманитарные науки. Когда в конце 60-х годов Лавров приступил к социологии, он уже имел репутацию оригинального мыслителя, особой известностью пользовались его «Очерки вопросов практической философии» (1860 г.), посвященные А. Герцену и П. Прудону.

Первые четыре науки контовской классификации: математика, механика, физика и химия были ему хорошо известны в силу профессионального образования, но его сочинения обнаруживают большую начитанность в сфере биологии, антропологии, этнографии, истории и этики. В середине 60-х годов он редактор «Энциклопедического словаря» (выпуск которого прервала цензура). Этот пост требовал больших и разнообразных знаний. Всеми своими предыдущими занятиями Лавров был хорошо подготовлен к принятию и защите мысли о социологии как положительной науке, открывающей законы общественной жизни и венчающей иерархическую классификацию абстрактных наук О. Конта. Кстати, Лавров стал одним из настойчивых пропагандистов контовского позитивизма, в наследии которого он высоко ценил «Курс позитивной философии», дополняя его субъективным методом, извлеченным им из последнего труда Конта — «Системы положительной политики».

Интенсивную научную и преподавательскую работу Лавров сочетал с участием в подпольной революционной организации «Земля и воля», по делу которой он был в 1867 г. арестован и сослан в Вологодскую губернию. Именно в эти годы у него окончательно созрел замысел вплотную заняться социологией. Первые разработки Лавров сделал в серии журнальных публикаций — «Исторические письма», отдельное издание которых вышло в 1870 г. В том же году он при содействии друзей бежит из ссылки и перебирается в Париж, где по преимуществу и прожил большую часть жизни. Он примкнул к русской народнической эмиграции, сделался вождем ее, редактировал издания «Вперед», «Вестник народной воли».

Одновременно в русские легальные издания он посылал многочисленные работы, печатаясь под псевдонимами — Миртов, Стоик, Арнольди, Доленга, Кедров и др., а иногда вообще анонимно. Между тем издатели сильно рисковали: печатание работ Лаврова было официально запрещено, а ранее опубликованные вещи изымались из общественных библиотек. Лавров наблюдал в 60-80-е годы за тем, что делалось в области социологии за границей, анализируя сочинения Г. Бокля, Д. Милля, К. Маркса, Г. Спенсера. Последнего он представил русской публике в 1867 г., когда это имя еще не знали достаточно широко и в самой Англии. Деятельности парижского Социологического общества Лавров посвятил обстоятельную статью «Социологи-позитивисты», в которой оценил сильные и слабые стороны в первых заседаниях и докладах Общества и отметил выдающуюся роль своего соотечественника и друга Г. Вырубова, без которого «не существовало бы ни позитивистского журнала, ни какого бы то ни было влиятельного позитивистского центра» и самого социологического общества. Откликнулся он и на социологические публикации других своих соотечественников — Н. Михайловского, С. Южакова, А. Стронина, Е. Де Роберти. Одним из первых в русской науке он выступил против крайностей натурализма в социологии.

Разнообразные труды Лаврова за последние тридцать лет жизни были набросками главного философско-исторического и социологического сочинения — «Опыт истории мысли нового времени», который так и не был завершен. В России вначале появились только две его части — «Задачи понимания истории» (1892 г.) под псевдонимом Арнольди и «Важнейшие моменты в истории мысли» (1903 г.) — Доленга.

После революции 1905 г. произошло ослабление цензуры, редакция «Русского богатства» стала переиздавать старые работы даже под его собственным именем. Под редакцией П. Витязева, А. Гизетти и Н. Русанова предпринимается попытка издать полное собрание сочинений Лаврова в 1918 г., т.е. ровно через полвека после начала его деятельности как социолога. Но над ним висел какой-то рок цензурных преследований. Вмешалась теперь уже советская цензура, и после нескольких выпусков, а всего их предполагалось пятьдесят, издание прекратилось. Была еще одна попытка в 1934 г. и снова неудачная, вышло всего четыре тома, а в 1955 г. вышло два тома.

В русской социологии Лавров оставил заметный след прежде всего созданием основ знаменитой субъективной школы (Н. Михайловский, Н. Кареев, С. Южаков и многие другие). Но работ о нем долгое время не было, даже имя его в периодической печати не упоминали, о трудах говорили иносказательно, намеками. «Лаврова больше цитируют, чем читают», — грустно подвел итог этому положению его друг позитивист М. Ковалевский, благодаря усилиям которого посмертный труд Лаврова был в итоге издан на родине.

Как социолог, Лавров сформировался в течение конца 60-х и в начале 70-х годов, за это время им были высказаны в разной редакции и контекстах все центральные положения его системы социологии. Она опиралась на трех «китов»: философию (в разное время он испытал влияние всевозможных мыслителей — П. Прудона, Л. Фейербаха, Г. Гегеля, К. Маркса и даже неокантианца Ф. Ланге, одного из авторов знаменитого лозунга «Назад к Канту»), историю (которая, по его мнению, при научной постановке исследований обеспечивает обществоведение надежными фактами) и этику (которая формулирует идеал «справедливого общежития»). Свой социологический позитивизм в пику натурализму он строил на путях психологического редукционизма. Только психология, особенно социальная, полагал Лавров, «может составить исходную точку зрения» социологии. Вот почему в его теории обнаруживаются сильные элементы телеологии, которые он сочетает с детерминизмом и популярным в те годы эволюционизмом.

Лавров пытался найти истоки общественности в животном мире (то, что позднее стали называть «предсоциологией»), понять специфику именно человеческого общества, проследить разные состояния социо-культурной эволюции, начиная с эмбриональных, первобытных форм (а также их остатки в настоящем в виде народных суеверий, традиций, верований) и кончая цивилизованными формами, обнимавших великие цивилизации древнего мира, культуру античности, средневековья и нового времени. В этом отношении он был одним из пионеров так называемых генетической и исторической социологий, замысел которой вызван к жизни серию набросков: «Что такое жизнь?», «Где начало общества», «До человека», «Научные основы истории цивилизации», «Цивилизация и дикие племена», «Подготовление новой европейской мысли», — которые позже были объединены в общий том.

Соображения Лаврова, посвященные истории мысли, как специфической черте человеческого общества, рисуют читателю широкую панораму мировой эволюции. Его, как и Конта, волновал процесс «подготовления» мысли — космические, геологические, физико-химические, биологические и, наконец, психологические линии эволюции, вплоть до «сопутствующих» мысли социальных процессов, ибо мысль и культурное неотделимы от социального, как личность неотделима от общества.

Работа над этими трудами продемонстрировала его редкостную эрудицию в разных сферах знания. Вероятно, современному эмпирически ориентированному социологу все это построение покажется чересчур неэкономным и явно метафизическим. Но, как верно отмечал Кареев, это была «философия истории с социологической точки зрения, скорее даже культурология», чем привычная общая социология той поры. И действительно, цивилизация и культура — главные герои его многих сочинений, он занимался их определением, происхождением, типологией и кризисами. В целом он понимал под цивилизацией совокупность форм и результатов человеческой мысли.

В свете этого вся человеческая история есть «единая преемственная история человеческой мысли». Что же касается культуры, то она трактовалась Лавровым несколько противоречиво. Цивилизация включает, полагал он, два главных элемента: культуру (сумма преданий, обычаев, традиций, привычек) и мысль (критическое мышление). Но будучи частью цивилизации она иногда выступала против нового и прогрессивного, она обладает склонностью к застою, штампованному воспроизводству предыдущих ценностей, т.е. «застыванию» динамики и саморазвития общества, что является целью цивилизации.

Далее Лавров утверждал, что культура в жизнедеятельности общества и человека выражает бессознательное, инстинктивное, являясь «зоологическим элементом» цивилизации. Правда, иногда он считал возможным говорить и об «инстинктивной культуре животных», что явно удивит современного культуролога. Начальные, первобытно-родовые и последующие цивилизованные формы социокультурного, вплоть до современных, Лавров призывал изучать, сочетая их объективное рассмотрение с оценкой со стороны идеала, что и составляло суть столь нашумевшего позднее в России субъективного метода. В методологическом отношении это была ранняя заявка, сходная с поздними и широко известными попытками в лице «возрождения естественного права» в философии права и риккертовско-веберской программы «отнесения к ценности», как отличительной черты наук о культуре, сравнительно с науками о природе.

Впрочем, сам Лавров считал, что социологическая истина охватывает необходимое (детерминизм), возможное (основа для типологии) и желательное (должное). Это позволяло ему создавать крайне своеобразную типологию патологических, регрессивных и здоровых, прогрессивных аспектов человеческой цивилизации, всевозможных социальных групп в лице «исторических и неисторических народов», «деятелей» и «участников», также лиц только «присутствующих» в ней.

«Деятели» (их всегда меньшинство) — это лица, чьи взгляды более или менее соответствуют общественным задачам своего времени; «участники» это простые ученики, имитаторы «деятелей»; «присутствующие» (их огромное большинство) — лица только потребляющие блага цивилизации, но не участвующие в их обновлении и движении. Среди последних он выделял разновидности лиц — «пасынков истории», целиком поглощенных борьбой за существование, удовлетворение элементарных потребностей и «дикарей культуры», главные потребности которых — гастрономические радости, азартные игры, утонченный разврат, вечная погоня за наслаждениями.

Среди «деятелей цивилизации» Лавров также выделял подвид — «работников критической мысли» или интеллигенцию, социальных критиков рутины, создателей новых социально значимых идей, социальной кооперации и солидарности. Главная действующая сила человеческой истории — мысль, точнее ее особая разновидность — «критическая мысль», разрушающая культурную рутину — старые, закостеневшие обычаи, предания, привычки и учреждения, в которых они воплощены. Каждая «критическая» мысль со временем сама превращается в рутину, которая разрушается новой мыслью. Таков «вечный двигатель» истории.

Говоря современным языком, Лавров полагал, что он открыл универсальный стратификационный профиль любой организационной группы — рода, племени, класса, нации. С незначительными вариациями его типология якобы обнаруживается от древнейших времен до сегодняшнего дня и будет существовать, пока живо человечество. Его интерпретация интеллигенции, имевшая талантливых продолжателей в лице Н. Михайловского и Иванова-Разумника, вызвала в русской социологии несколько противоположных концепций интеллигенции.

Для Лаврова социальная динамика не была саморазвитием общественных форм в духе «спонтанной эволюции» Конта или органического развития Спенсера, она им не мыслилась вне-личностно. За некоторые формулировки его даже упрекали в социологическом номинализме, но в сущности это было несправедливо. В противовес контовскому пренебрежению к биографиям конкретных лиц, Лавров настаивал на дополнении «идеально-обобщающего направления» социологии «реально-биографическим». Как и Э. Ватсон, он выступил в защиту биографий в качестве предмета науки. Поэтому личность и ее положение — ключ к пониманию его системы. Изучение любой социальной проблемы он всегда связывал с вопросом — как данное явление сказывается на положении личности, мешает или способствует ее творческому развитию? Личность при этом он не рассматривал в качестве автономной, самодовлеющей величины, он прекрасно понимал ее производность от общества и культуры своего времени, объективных потребностей (экономических, политических и идеологических), создающих особые структурные сферы общественной жизни. Да и не любая личность для него была абсолютной ценностью, были и патологические, дегенеративные личности, «дикари» культуры и т. п.

Лавров отрицал эгоизм, анархию личности и диктат общества и группы над нею в равной степени. И то, и другое были для него патологией, «социальным заболеванием», к сожалению, часто встречающимся в истории. Ему были близки те исторические личности, которые участвуют в прогрессе, воплощение идеала «справедливого общества», т.е. способствуют росту солидарности наибольшего количества лиц и росту их личностного развития. Темпы так понимаемого прогресса, его ритмов и фаз направленности и ускорения, его «цены» он считал главнейшими проблемами. Социологию, не указывающую пути прогресса, он называл «болтовней», а не наукой.

Современники описывали Лаврова как подлинного альтруиста, рыцаря духа. Это был типичный кабинетный, в хорошем смысле этого слова, работник, рожденный для профессорской кафедры и учеников. Революционная практика отвлекала его от научной работы, по свидетельству близких ему лиц, он это мучительно переживал. Русские эмигранты часто обращались к нему за научными книгами, он читал лекции по разным отраслям знания тем, кто хотел пополнить свое образование. Знакомство с ним завораживало людей, стоящих на разных мировоззренческих позициях — П. Кропоткина, Л. Мечникова, П. Милюкова, В. Чернова, Н. Кареева, К. Тахтарева, Е. Де Роберти и других. М. Ковалевский, по его словам, просто питал к Лаврову «сыновий пиетет».

Лавров умер в самом начале XX в., 7 февраля 1900 г. и похоронен в Париже на Монпарнаском кладбище.

В начале 20-х годов в нашей стране вышли два прекрасных сборника, посвященных памяти Лаврова. Их авторами были известные отечественные философы и социологи — Г. Шлет, П Сорокин, Н. Кареев, А. Гизетти, Иванов-Разумник и другие.

Пожалуй, рельефнее общее мнение выразил известный социолог нашего века Питирим Сорокин: Лавров как социолог, несмотря на известные просчеты и ошибки его теории, был и остается одним из наиболее выдающихся фигур в истории русской социологии. И, вероятно, он с полным правом может претендовать на «выдающееся место в мировой социологии». Это верная оценка, и можно только гордиться тем, что уже пионеры русской социологической науки заслуженно оценивались) именно так.

 

Заключение

Социология как особая наука об обществе возникла в ХIХ столетии. Но в более древние времена люди так или иначе понимали логику развития общества, свои роли и положение в нем, строили свое общественное поведение в зависимости от своих представлений об обществе, своих жизненных силах. Социологическая наука в XIX в. сформировалась не на пустом месте, а на базе многообразных учений об обществе и в процессе критической переработки, обобщения разнообразных взглядов. Поэтому для социологии вопрос об ее собственной истории – не побочная, а содержательная проблема, анализ которой должно предшествовать выяснению ее современного научного статуса. Без знаний досоциологических представлений об обществе невозможно понять суть социологического понимания общества, логику становления социологии, специфику ее объекта и предмета.

Российская социально — философская и социологическая мысль представляет собой многоплановое явление. И все же мы можем вычленить некоторые общие для различных школ и тенденций типологические черты, общее проблемное поле, и тем самым описать российскую социологию как своеобразный тип социального мышления. Конечно, это вовсе не значит, что у каждого социального мыслителя и социолога такие общие черты обязательно имели место. Однако, даже отклоняя их, чтобы занять по отношению к ним некоторую иную позицию, исследователь тем самым определенным образом и выделяет их.

Важнейшей особенностью российской социальной мысли был органический подход к обществу, заключавшийся в стремлении представить мир как некое иерархизированное целое, где общество и человек хотя и своеобразные, но только элементы системы. Этим определялась склонность российских мыслителей к широчайшим социологическим обобщениям на основе принципа единства микрокосма и макрокосма и включения социальной эволюции в общемировую. Отсюда же вытекают усилия найти и обосновать общезначимый социальный идеал, руководствуясь которым можно освободить общество от тенденций, нарушающих его органичность, и сознательно — в духе социального конструктивизма — ориентировать общество на органическую целостность.

Рубрика Социология, психология. Bookmark the permalink. Follow any comments here with the RSS feed for this post. Post a comment or leave a trackback.

1 Trackback

  1. […] примеры парадигмальных имен в истории социологии: Огюст Конт, Карл Маркс, Эмиль Дюркгейм, Макс Вебер, Питирим […]

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Your email address will never be published.